Окунаю дрожащей рукой кончики иголок в пузырек с тушью. Приступаю к делу. Кожа сопротивляется. Но вот почувствовал небольшую резкую боль — иголки вошли в кожу! Колю еще, еще.

Рядом со мной пыхтят-сопят другие ребята.

Минут через пятнадцать Маза командует:

— Стоп! Теперь сотрите тушь, посмотрите, что у кого получается.

Мы принялись стирать тушь с рук — кто рукавом рубахи, кто пучком травы.

Я вытер тушь, поплевал, еще вытер. Буква «В» до конца не вытерлась. Значит, тушь вошла под кожу, значит, я не трус, как некоторые, давлю иглы смело. За это и похвалил меня Маза, спросив:

— Не больно?

— Ни капельки.

Соврал, чтобы выглядеть молодцом: иногда было очень больно, особенно когда иглы попадали в уже проколотые дырочки.

— У кого не очень клёво получается, потом еще раз по этому месту пройдетесь.

К вечеру левая рука горела так, словно ее ошпарили кипятком. Вытатуированные буквы покраснели, припухли. Я, однако, держался стойко. Дома старался всячески руки прятать, чтобы случайно никто не обнаружил мое «художество». Но за ужином, когда потянулся за ложкой, Даша заметила красноту.

— Что это?

— Ничего, — дерзко ответил я и спрятал руку за спину.

— А ну показывай! — повысила голос Даша и встала с лавки.

Я не показывал.

— Кому говорю? — И сестра потянулась за веревкой.

Все, порки не миновать: татуировка в деревнях считается пристойной лишь для блатных да преступных людей, и за нее осуждали даже взрослых. А тут — школьник, всего двенадцать лет.

Сестра занесла надо мной веревку, и я успел перехватить ее все той же злополучной левой рукой. Даша — цап меня за руку.

— Ну-ка, что у тебя намалевано?

Я попытался вырвать руку, но получил за это успокоительный удар веревкой по спине.