— Злой, стервец! — ругнулся на него Осип и замахнулся на гусака палкой. — Ты лозиной его, лозиной, если чего, кхе, кхе…

Я спрятал вынесенный Грачихой кусок ржаного хлеба за пазуху — за деревней, решил, съем — и погнал стадо на луг. Голодные гуси жадно щипали придорожную траву, и я на них то и дело посвистывал, поторапливал: успеете, мол, лучшей наесться.

Это уж я знал: все зависит от гусака. Каков гусак, таково и стадо. Спокойный гусак — стадо можно стеречь, и беды не будет.

А у Грачевых гусак — самый неугомонный в деревне. То ли потому, что за ним сроду никто не присматривал, то ли уж нрава такого был. Вечно к Осипу соседи с жалобами ходили: опять его гуси рожь потоптали, опять на картошку зашли. Кто посмелее, тот не жаловался, а брал дрын и по стаду им, по стаду. Потому у Грачевых немало гусей волочили перебитые крылья, а к осени численность стада уменьшалась чуть не на треть.

Осип и свел бы гусей, да Марья противилась: все зимой с мясом будут, а мы? Осип, правда, не здорово и настаивал: гордился он, что его гусак самый сильный в нашем конце. Всех побивал, все гусаки его боялись — до полусмерти мог заколотить.

Так что, нанимаясь пастушком к Осипу Грачеву, я знал, что не райская жизнь мне предстоит. Но от Кольки Моряка и других ребят я слышал, что любое стада можно сделать золотым, если поступать правильно. Главное — с первого дня не давать гусаку спуску, не баловать за малейшую провинность.

Чепуха, справлюсь! Я, если захочу, никуда от стада не заверчусь. Даже играть с ребятами не пойду, даже купаться. И никто у меня ни одного гусенка не только не убьет, но и не покалечит. Потому что в мою пользу всех их сохранить — больше заработаю…