— Тринадцать лет назад, — сказал Завьялов.

Толстяк внимательно посмотрел на него.

— Признаться, я не рассчитывал на точный ответ, — сказал он. — Вы меня удивили.

Завьялов пожал плечами и сказал:

— Ну, я пойду.

— Прощайте, — сказал скульптор, по-прежнему внимательно глядя на него.

Но, пройдя несколько шагов, Завьялов вновь услышал за спиной его голос:

— Подождите!

Когда Завьялов обернулся, скульптор сказал:

— Я хочу подарить вам эту штуку, эту голову.

— Подарить?

— Ну да! Она ваша. Я ее почти закончил.

— Но как же я…

— Нет, нет, я не предлагаю вам унести ее с собой. Но она ваша. Я ее вам дарю.

«Ненормальный», — подумал Завьялов и сказал:

— Спасибо.

— Ну, идите. А я, если разрешите, чуть поправлю это ухо. Мочка несколько остра. А вы идите. У вас, наверно, режим. Идите. Спокойной ночи!

Он снова один шагает по пляжу. Тут теперь совсем тихо. Стало еще темнее. Луны почти не видно. Рваные облака обволокли ее.

Одинокий ночной купальщик выходит наконец на берег и долго прыгает то на правой, то на левой ноге.

Темнота рождает влюбленных.

Они идут, тесно прижавшись друг к другу, и сырой песок чуть стонет под их ногами.

Где-то высоко в темноте промчался реактивный самолет с шумом, который в иные времена был под силу лишь ветру и морю в жестокий шторм.

И снова скрипы сырого песка под нетерпеливыми ногами.

Завьялов увидел, вернее, угадал Лену еще издали. Она шла ему навстречу, и облака чуть расступились, чтобы дать луне возможность взглянуть на эту красивую женщину с длинными ногами, в платье из блестящей ткани.

Лена сказала:

— Я ищу тебя весь вечер. Кино давно кончилось. Ты же не хотел идти на пляж?

— Я передумал, прости.