Сзади подтолкнул Ефим:

— Ну, горе луковое, ты что как красная девица, — он потянул рюкзак со спины Валентина. — Раздевайся да знакомься с нашими.

— Давай-ка, сынок, сюда шинелишку-то... — засуетилась около Астанина мать Ефима, все еще всхлипывая и сморкаясь в передник. Валентин едва снял шинель, а Ефим уже тянул его дальше, во вторую комнату, дверь в которую была скрыта двумя половинками золотисто-красного плюша. На ходу оправляя гимнастерку, Валентин быстро вошел туда за Ефимом и сразу остановился: не более как в двух шагах от него стояла молодая девушка. Даже на первый взгляд ее сходство с Ефимом было очевидно: их роднила, пожалуй, эта особенная продолговатость лица, с которой гармонировал и прямой нос, и резкая линия рта, и, особенно, округлые светлые глаза.

— Сестренка моя, Зина...

— Вижу, — улыбнулся Валентин, пожимая протянутую руку девушки.

— Ну, вы тут того... знакомьтесь, а я к мамане... — и Ефим исчез, поставив Валентина в неловкое положение.

— Садитесь, — придвинула стул Зина.

Он сел, ругая ее братца: не мог ничего лучшего выдумать, как в первую же минуту оставить наедине с незнакомой девушкой.

— Хорошо вы живете, — заметил Валентин, чтобы хоть что-нибудь сказать.

— А что нам плохо-то жить? Мы ведь шахтеры, — Зина снисходительно улыбнулась. Разговор не клеился, и Валентин, высидев вежливости ради еще минут пять, поднялся и с деланной озабоченностью произнес:

— Куда же Ефим ушел? Пойду, посмотрю...

К вечеру пришел с шахты сам глава дома — Никодим Власыч Горлянкин. Он, вероятно, подымался еще из шахты, когда в доме началась суета: Зина с матерью носились по комнатам с полотенцами, бельем, домашними туфлями, и Валентин подумал, что Никодим Власыч — хозяин, как видно, строгий, порядок в доме любит И не ошибся.