В другом конце вагона пристроилась большая семья курземцев и две одинокие пары. Их нежные отношения походили на воркование голубков, и это служило постоянным поводом для шуток. Одна пара была уже средних лет, другая — совсем молодые люди. Были ли они женаты, этого никто так и не выяснил, но поведение молодой пары явно доказывало, что это их медовый месяц. Они целовались на глазах у всех, ведь не может же человек, обуреваемый такими чувствами, ждать несколько недель, пока представится возможность целоваться наедине. Вначале соседи зубоскалили, но скоро привыкли, так же как привыкли ко многому другому, что в нормальных условиях казалось бы невозможным и неприличным.

Сжатые, словно сельди в бочке, потерявшие родину и не знающие, что их ожидает в конце пути, — таковы были они, эти двадцать различных людей. Но нельзя сказать, чтобы они казались слишком подавленными и мрачными. Самым грустным был их первый вечер. Когда поезд тронулся и беженцы поняли, что они покидают родину, каждый горько задумался, осознавая всю огромность потери; он представил себе неизвестное, что ждет его впереди. Послышались вздохи, в темных уголках раздалось сдерживаемое всхлипывание. Только дети: не горевали, их радовала монотонная песня колес. Для них начиналось долгожданное, интересное приключение.

Утром беженцы прибыли в Валку. Пасмурный, дождливый день, мокрые люди на перроне, несколько арестантских вагонов с решетчатыми окнами… И опять гудит паровоз, звенят, сталкиваясь, вагонные буфера и эшелон катится дальше. На станциях еще изредка слышится латышская речь, затем она звучит все реже и реже и наконец исчезает совсем. Вместе с ней исчезли латышские усадьбы и поселки. Теперь за окнами мелькали бедные деревни с полуобвалившимися, замшелыми избенками. По грязной дороге брели крестьяне в лаптях. Лапоть, символ нищеты, властитель бескрайних просторов России от Пинских болот до Урала! Но не дальше. За Урал, как утверждает Мамин-Сибиряк, лапоть не осмелился шагнуть, потому что гордый, энергичный сибиряк не пустил его на свою землю.