Виден только красный столб сигнального фонаря на берегу. Луг тут холмистый, перерезанный старицами, ручьями, канавами, берега которых заросли лозняком. На Езгорках стоят дубы. В заречной дали синеет лес. Слева из зарослей кустарника выглядывают стрехи хат. И все-таки нигде, даже в широком поле, нет такого ощущения простора и необъятности, как здесь, особенно если смотреть отсюда, сверху. Странно, но даже небо тут кажется выше, чем в любом другом месте. И видишь все сразу — зеленую землю и голубое небо. И воду. Пусть немного ее, но в ней отражена небесная глубь и дубы. А обернись—и дивный бор, сосна в сосну, обступил небольшую обжитую поляну. Ближе к ручью, который отделяет лес от луга, сосны уступили место дубам-богатырям, каких не много осталось в наших лесах. К самому бору притулились старые постройки лесничества — контора, домики лесничего, лесника, конюшня.

Одинокая дача — это большое и немножко нескладное строение с разными по форме верандами, с мансардой только на одной половине — построена на границе леса и луга, под дубами. Шикович хвастался, что место выбрал он, позабыв, что Ярошу еще с партизанских времен известны были эти края.

Шикович встал на носки, потянулся, подняв руки, глубоко вдохнул воздух.

— Кажется, что здесь даже воздуха больше, чем в городе. Какое небо! А?

— Больше кислорода.

— Для меня — воздух, для тебя — кислород. Это ж тебе не кислородная палатка. Мне здорово спится здесь. — Шикович засмеялся. — Острый у тебя глаз. Я и вправду задремал над своей статьей. Так сладко', прямо слюнки потекли.

— А мы все утро ходили не дыша. Кирилл творит, — иронически улыбнулся Ярош.

— Это ты ходил не дыша, врун несчастный? Свистел, как Соловей-разбойник. Тебе приходилось когда-нибудь писать публицистические статьи?

— Нет, слава богу.

— То-то. Это мука. Особенно на заказанную тему. Скажи, с тобой бывало, что ты хочешь сделать как можно лучше, понимаешь, что это в твоих силах, а не выходит? Получается какая-то жвачка. Скучная жвачка.