– Здравствуйте, проходите, – кланяясь, пригласила мать. – Сейчас еще блинцов напеку, теста разведу.

– Свои есть продукты, – хрипло ответил Маврин, – и ехать нам надо.

– Ничего, съедим блинцов, время еще есть, – сказал лейтенант, глянув на ходики и снимая шинель. – Зачем хозяйку обижать?

А хозяйка разводила новое тесто и мазала сковороду маслом, макая в него длинное петушиное перо, и лила на сковородку жидкое тесто, и бросала в миску румяные блинцы, а утреннее солнце било в окна, и шестилетняя сестренка Черникова во все глаза смотрела на нас.

А он, как сидел за столом, так и не вставал и ничего не говорил вовсе.

– Сейчас, сейчас, – бормотала мать, ставя на стол стопки и выбегая.

Лейтенант подошел к висящим на стене семейным снимкам в общей застекленной «витрине», посмотрел, спросил у девочки: – А это кто, отец? На фронте?

Проходя мимо моего прислоненного к стене карабина, лейтенант открыл магазинную коробку и разрядил карабин.

– Оружие протри, – хмуро бросил мне сержант, и я протер свой карабин и его автомат.

Вернулась хозяйка, поставила на стол бутылку.

– Ну, разве что с морозца, – сказал лейтенант и спросил Маврина: – Хочешь? – и хотя тот ответил отрицательно, налил ему и себе, кивнув на нас: – А этим еще рано.

Глотнул и сморщился:

– Ох, отрава!

А сержант выпил, как воду.

– Блинцов, блинцов берите.

– Давай, хозяйка, спасибо.

Я ел пушистые румяные блинцы, один за другим, никакой выпивки мне было не нужно.

– Ну, ладно, – сказал лейтенант. – Нам пора! – и обернулся к Черникову: – Чего сидишь? Собирайся!

Тот вскинулся, спохватился, словно обрадовался. Мать заплакала:

– Дочка, за крестной беги и за Нюркой.

Мы все трое сидели за столом и смотрели, как он натягивает армейские шаровары, накручивает обмотки.

Пришла крестная и с нею молодая девушка – Нюрка.