— Э-гей, медицина! С добрым утром, Риголет-та!— прокричал-пропел незнакомый шофер в майке с мазутны­ми пятнами.

_ Доброе утро,— ответила Женя с улыбкой и по-дет­ски отмахнулась ладошками, дескать, хватит, парень, больше ничего не говори.

Машина ушла, за ней подошла другая, потом третья... Пронизанная солнцем желтая пыль повисла над током.

Теперь Ирина Михайловна спала на прежнем месте, возле Жени, подстелив под голову красную шелковую косынку. Как будто никуда и не уходила, как легла с ве­чера, так и спит. Ее румяное лицо было спокойно, губы разомкнулись, обнажив белую полоску зубов.

Женя любовалась своей старшей подругой. Какие у нее густые каштановые брови, и она совсем не думает их выщипывать, потому что знает, ей так больше идет; какие роскошные ресницы, с такими ресницами Женя во­обще бы не поднимала глаз, чтобы они были виднее, и какие буйные волосы с рыжим отливом, под цвет пшеницы... Женя отвела взгляд, опасаясь, что Ирина Михай­ловна проснется и они встретятся глазами. Жене этого не хотелось сейчас, не хотелось оказаться застигнутой врасплох, хотя она в сущности ничего такого особенного и не делает, просто смотрит, но тем не менее...

Что было ночью, она не знает, но на заре Ирина Ми­хайловна уходила, это точно, и она, Женя, продрогнув, натянула на себя плащ-палатку и спала, как последняя эгоистка. Ирине Михайловне пришлось лечь прямо на пшеницу. Она деликатная, не стала будить Женю.

Не стала будить, возможно, по другим соображениям. Допустим, чтобы не выдать себя.

Вполне возможно, ночью что-то произошло. Что-то такое-этакое. Какая-то туманная встреча, голоса, какие-то особенные интонации. Ночью, спросонья, все кажется таинственным и значительным. Но мало ли что может показаться ночью, в темноте. Свет разума должен раз­веивать мрак сомнений.