Б у т о в. В шестнадцать лет вообще рано. Искалечишь жизнь.

А н ю т а. Она все одно калечная. Жизнь-то.

Б у т о в. Не всегда же она будет такая.

А н ю т а. Скажете - другая будет?

Б у т о в. Будет.

А н ю т а. Обязательно?

Б у т о в. Обязательно!

А н ю т а. Вы говорите, как будто знаете.

Б у т о в. Я знаю. И ты это знай.

А н ю т а. И скоро она будет, другая?

Б у т о в. Скоро. Мы с тобой увидим ее.

А н ю т а. Ей-богу?

Б у т о в. Береги себя для другой жизни.

А н ю т а. А вдруг вы обманываете, тогда что? Засижусь в девках, все буду наметывать и швы тачать - беречь себя... для другой жизни, а она не придет. И стану старая и злая. И помру. И наденут мне белые чулки, руки сложат крестом... И вы придете проститься, тоже старенький, голова трясется... И скажете: эх, Анютины глазки, не дождалась ты другой жизни и эту проворонила!.. А я скажу: молчали б лучше; из-за кого проворонила, из-за вас же. Хоть тихо, а скажу. Хоть тихо, а вы обязательно услышите.

Б у т о в. Плачешь, этого недоставало... Сама себя разжалобила? Умирать не хочется?

А н ю т а. Не хочется.

Б у т о в. Да зачем же умирать? Мы долго будем жить. И в театр с тобой пойдем, и в Нескучном саду погуляем, и чего-чего еще у нас не будет!.. Слушай - мы с тобой в новой жизни встретимся: вспомним, как мы в этом подвале сидели, как ты меня обедом кормила, и плакала, и на похороны к себе приглашала, и ты засмеешься, - ну, уже смеешься, все в порядке!

А н ю т а. Родион Николаич, почему вы такой?.. Вы, ну я не знаю, таких людей, по-моему, больше и нету... Почему мне возле вас до того хорошо, до того хорошо...

Молчание. Шаги за стеной.

Б у т о в. Это не Сережа вернулся? Нет, это Иван Степаныч самовар ставит. Сейчас начнет колоть лучину.

Слышно, как колют лучину.