Логвиненко шел ровно, ровно дышал и чему-то улыбался. Бронзовое лицо Момыш-улы было хмуро, — командир батальона был явно чем-то раздосадован. Иван Васильевич хотел заговорить с Момыш-улы, но тот перед самыми окопами вырвался вперед, и, добежав до густого кустарника, остановился и оправил гимнастерку. При приближении генерала он скомандовал: «Встать, смирно!», и тотчас, словно из-под земли выросшие, за его спиной появились командиры. Баурджан шагнул навстречу Панфилову:

— Товарищ генерал, командный и политический состав вверенного мне батальона собран для разбора проведенных тактических учений.

Панфилов поздоровался, скомандовал «вольно», вынул часы, посмотрел на небо, будто сверяя показания своего хронометра с солнцем,и проговорил:

— Приступим, товарищи.

Баурджан Момыш-улы коротко изложил суть проведенной «операции», не упуская, однако, мелочей, которые ему казались важными. Он так и подчеркнул: «Я считаю, что мелочей, как таковых, в бою не бывает».

Панфилов слушал, не перебивая командира батальона. И только когда тот, вытянувшись, отчеканил: «Я кончил, товарищ генерал», спросил:

— «Противник» оказался не там, где он должен был быть по плану, и вам пришлось сделать обходный маневр. Так я вас понял?

— Так точно, товарищ генерал.

— Поэтому вы навязали ему бой на час сорок семь минут позже обусловленного приказом срока?

— Да. Местность оказалась труднопроходимой, и мы запоздали к исходному рубежу, — с глухим волнением ответил Баурджан.

— А потом вы приказали атаковать ложные позиции? — как бы не замечая волнения комбата, продолжал спрашивать Панфилов, взглянув при этом на комиссара, который возглавлял группу «обороняющихся». Тот добродушно улыбался.

— Так точно, — совсем помрачнев, подтвердил Баурджан, и в его широко открытых черных глазах вспыхнули огни оскорбленной гордости.

Панфилов пристально вгляделся в эти разгоряченные глаза, без иронии спросил: