Вышли к Рати. Над болотом извилистая белая лента — пар от речки поднимается. Постояли на крутояре над берегом, потом по росной траве спустились к пристани, где привязаны хозяйские плоскодонки. Мишка исчез в кустах, оттуда вынырнул с веслом — и в лодку. «Ну, есть смелая со мной?» — и на ней, Варьке-Варюхе, остановил свои бесовы глаза. Степан стоял с нею рядом. А, будь что будет! — решилась она. Толкнула Степана кулаком в бок: «Догоняй!» — и к Мишке в лодку. Другие — и девки, и ребята — тоже бросились к ним, но Мишка успел оттолкнуться от берега.

Помнит она, конечно, растерянный взгляд обескураженного Степана. Что и говорить, ни за что ни про что выставила она его. Долго носил обиду на нее: на Мишку не обижался — Мишка ни при чем, а ее долго обходил стороной...

А через год...

Нет, это надо ж было! — послушала б ее в ту ночь мать Прасковья.

...— Ты не боишься меня? — шепчет Мишка.

— А ты? — И она испытующе смотрит на него. Он молчит, скорее всего не знает, что дальше сказать; и она тоже молчит, запрокидывает подальше назад голову, чтоб он не видел ее глаз.

— Будем ждать до свадьбы?

— А если свадьбы не будет? — хитрит она. Мишка уже давно добивается от нее согласия выйти за него, а она, до безумия счастливая и гордая, так ничего толком ему еще и не сказала.

— Я тебя все равно никому не уступлю! — уверяет и почти грозится он.

— Слышишь? Перепел, — шепчет она.

Он начал еще в чем-то горячо уверять ее, но она приставила к его губам ладошку.

— Я буду только твоя, — внятно сказала ему она...

Та ночь была месячная и звездная, и ей не хотелось топтаться в общем кругу под гармошку и ждать, когда разойдется улица. И она, Варька-Варюха, набралась храбрости и сама вывела своего ухажера из круга.

— Что это с тобой? — удивился Мишка.

— А, надоело тут. Пойдем.