— Капитолина Тихоновна; — протянул укоризненно Венька, разводя руками, — меньше надо подслушивать.

— Вениамин Петрович, — в тон ему ответила начальница, — тише надо разговаривать.

— Ну, что ж, за маму Капу — так за маму Капу! — осмелел Виктор и поднялся за столом. Люба восторженно хлопнула в ладоши и полезла к маме Капе целоваться.

Виктор привык видеть Любу одетой по-рабочему: в выгоревшем джинсовом костюме — брюках с заклепками и куртке с погончиками. А сегодня чертежница принарядилась. Короткая грубошерстная юбка в темно-серую елочку обнажила ладные коленки. Белая кофточка схвачена эмалевой брошкой. Каштановая коса казалась еще тяжелее и гуще, при движении роилась искорками и, казалось, даже потрескивала. Обычно неулыбчивое лицо Любы светилось радостью, отчего она сразу стала миловиднее и привлекательней!

Венька перехватил пристальный взгляд Виктора, потянулся к своему транзисторному радиоприемнику. Нарочито неторопливо стал крутить ручку настройки, нащупывая подходящую танцевальную мелодию. Капитолина Тихоновна повернулась к тумбочке у изголовья кровати, проговорила со вздохом:

— Вот так вот, Васенька. Старше тебя ребята, а меня уж мамой зовут.

В словах ее, пожалуй, не было ни боли, ни печали, лишь отголоском некогда переболевшего звучала ровная грусть.

На тумбочке в простенькой рамке под стеклом стояла фотография. На ней испуганно застыл глазастый, застенчивый парень. Ворот великоватой рубашки неумело затянут неровным узлом галстука. Парню было явно неловко в этой тесноте, и он, вытянув тонкую шею, словно хотел освободиться.

Сам не зная почему, как будто, кто толкнул его со стороны, Витька встал, нагнулся к Тихоновне:

— Разрешите?

Начальница улыбнулась какой-то виноватой, вымученной улыбкой и поднялась ему навстречу.

После танца она потерянно махнула рукой: