Капитолина Тихоновна разложила на столе карту. Все сгрудились вокруг нее.

— Вот, смотрите. Здесь, недалеко от нас, к берегу выходит заброшенная лесовозная дорога. Она ведет в поселок Пальники. Туда летает почтовый самолет. Ясно? А уж сорок километров как-нибудь пешочком осилю. Не столько приходилось хаживать.

Капитолина Тихоновна повернулась к Любе.

— Думаю, что комсомольцы не подкачают. Записывать не будем, а для себя решим так: за семь дней закончить съемку и промеры на участке Чертова вилка — Ванюшин чертеж. При хорошей погоде это выполнимо. Вениамин, ты как считаешь?

— Какой разговор, Кап Тихоновна! В лучшем виде! Можете положиться на меня.

— Ну-ну, не больно хвались. Ты на деле, на деле покажи. И без фокусов всяких. Эх, не хватает тебе все-таки хорошей злости рабочей, азарта нет. Раззадорить бы тебя… Люба, ты бы хоть, что ли, за него на общественных началах взялась, отбавила ему своей серьезности.

Капитолина Тихоновна с хитрецой глянула на Любу, на всех, добродушно улыбнулась, словно говоря: «Шутим это мы, мальчики, шутим по-стариковски».

— Вы уж скажете, — сразу сник Венька.

— А ты не кисни! Лучше разозлись на меня. Перекостери в душе — и за работу! Ведь ты как-никак старший техник. Старший! А тебя, честно говоря, на долгое время за себя оставить-то боязно.

Начальница энергично прихлопнула рукой по столу, считая деловой разговор оконченным:

— Ну, все! Надо собираться.

Парни вышли. Люба придвинулась к столу, пристально посмотрела на Капитолину Тихоновну. Она сразу заметила, что маме Капе нездоровится. Лицо у нее было осунувшееся, изжелта-бледное, кожа шероховатая, пористая. Это желтизна, тусклый блеск уже отцветших рыжеватых волос, горькие бороздки губ сразу же состарили ее.

— Опять язва, ага? — участливо спросила Люба и страдальчески сморщилась, словно она сама, а не Капитолина Тихоновна мучилась от боли.