За какой-то час пешего хода я ухитряюсь узнать о Романове (а он, конечно, обо мне) все, что только можно. Уже перебраны десятки имен, все забавные случая и приключения, прозвища преподавателей — постоянных жертв курсантского остроумия…

А сейчас мы сидим у крутого спуска к незнакомой нам обоим реке. Сидим на чемоданах, потому что идем со станции, где час тому назад неожиданно встретились: прибыли к новому месту службы.

Река разлилась. Кое-где из воды торчат безлистые макушки кустов. Вокруг них заводи грязноватой пены, которую по кускам отрывает и уносит течение. У берегов тоже пена и рыжевато-мутная вода. А вдали река, как зеркало, в котором отразилось сразу полнеба. Пахнет весной. Прозрачный воздух, холмистое поле за речкой, уже обжитое жаворонками, — все наполнено хмельным будоражащим звоном.

Только теперь я замечаю на погоне Романова третью звездочку. При выпуске у всех у нас было всего лишь по две.

— Ты что же это молчишь? — легонько толкаю его в плечо. — Скромничаешь?

— А ты? — он отвечает дружеским шлепком. — У тебя ведь тоже раньше не было третьей.

Жмем друг другу руки, смеемся. Смех у Леши не изменился — заразительный и звонкий. И сам он каким был, таким и остался — курносым, белобрысым и веснушчатым.

Тут я задаю ему вопрос, который давно напрашивается:

— Ну, а как Рокотов?

Мне хочется спросить еще: «А Лена?» Но о ней я так и не решаюсь заговорить. Их обоих, Рокотова и Романова, угораздило влюбиться в эту худенькую, пышноволосую, постоянно щурившую от близорукости синеватые глаза девушку. А она выбрала первого. Мне поэтому казалось, что спрашивать о Лене у Романова как-то неделикатно, хотя они с Рокотовым были закадычными друзьями, а после выпуска служили в одной части.