В самом деле, перед своим номером И.В. Тартаков вынес стул, сел и с доброй улыбкой старого дядюшки заговорил тем неожиданно робким и непривычно неуверенным голосом, каким говорят с публикой певцы:

— Вот, товарищи… Сейчас я вам буду петь… Понимаете, одна барышня, очень милая барышня, Татьяна, она влюбилась, понимаете, в ихнего соседа, господина Онегина… И написала ему письмо, что вот я вас, понимаете, люблю просто ужас до чего! Ну, а он — бывает, ведь, знаете, правда? — он ее не полюбил! Они встретились в саду — и… Ну, вот теперь слушайте!

Тартаков встал, отодвинул стул — и запел:

…Вы мне писали, Не отпирайтесь. Я прочел Души доверчивой признанья, Любви невинной излиянья…

Исчез добрый старый дядюшка! Перед нами был молодой человек, искренне взволнованный, почти смущенный, огорченный тем, что он не может ответить любовью на такую любовь!

…Мечтам и годам нет возврата! Ах, нет возврата! — тосковал голос Тартакова-Оненина.

Не обновлю души моей… Я вас люблю любовью брата… Любовью брата…

И, словно желая ослабить удар, он мягко добавил:

…Иль, может быть, еще нежней…

Я посмотрела на слушателей. Белые санитарки, завтрашние ученицы школы ликбеза, смотрели на Тартакова затуманенными глазами. Они жалели Татьяну, хотя ее и не было перед ними. Но ведь — правду сказал Тартаков — они слышали о ней впервые в жизни! Впервые пришли к ним Пушкин и Чайковский!

Вот оно как много значит, это кажущееся не слишком членораздельным слово «ликбез»!