— Да я, Лукич, и не разыскивала. Я только пошла к Анисье, чтоб узнать…

— Узнать? Что узнать?!

Иван Лукич стонал от обиды и, с трудом сдерживая вскипевшую в груди злость на сына, тряхнул плечами. Думал, что Иван отлетит, как летит с плеча грузчика мешок, а он сильнее клеща впился во взмокшую спину отца. Тогда, багровея и кося на жену налитые кровью глаза, Иван Лукич заскрежетал зубами и так рванулся, что хрустнули кости, а сбросить Ивана все же не смог… Казалось, прирос к спине…

— Ну, ну, брось эти штучки, школяр! — прохрипел Иван Лукич, тяжело, со стоном дыша. — Пусти, а то прибью, как щенка!

— Убегай, Ваня, убегай от него! — просила Василиса, — Ты же все одно его не усмиришь, Ваня…

— Не отпущу, батя, — сдерживая дыхание, сказал Иван. И не вырывайтесь и не злитесь батя…

— Это как же тебя понимать? — через силу, как больной, усмехнулся. — Да ты что, чертов хлопец, сдурел? Ты чего от меня хочешь?

— Дайте, батя, слово, что не будете ходить к Анисье и что мать и пальцем не тронете.

— И ты туда, молокосос! Приказывать батьке?

— Это, батя, только просьба.

— Учить меня? Да где это ты ума набрался, чертов сын! В комсомоле или в школе?

— Дайте слово, батя. Дадите—отпущу…

— Лукич, дай ему то слово, — умоляла Василиса. — Или тебе жалко? Вот схватились, горе с вами!..

— Какое там ещё слово?

— Обыкновенное, батя.

— Да ты кто такой? — Иван Лукич уронил чубатую голову, мрачное усатое лицо заливал пот. — Знать, тебе требуется мое слово? Ишь чего захотел! — И болезненно усмехнулся. — Да разве без моих слов не бачишь: остыл я уже, охолонул. — Снова горестно усмехнулся, покачал головой. — А здорово отрезвил меня, Иван! Насчет Анисьи тоже скажу… Хотя и не понять тебе, молод ещё. Разве я сам туда хожу? Ноги туда меня носят. Я и не хочу, а они несут. Ну, пусти! Долго будешь меня мучить? Эх, Иван, Иван, и какой же ты растешь железный и безжалостный! Ну, хватит, побаловался — и разжимай свои клещи! Ни стыда у тебя, ни жалости. Василиса, уйми ты этого задиру!