Сердце сжимали стыд и обида, и было так горько думать о случившемся, что Иван Лукич ни на минуту не мог оставаться дома. Не мог смотреть в глаза жене, не хотел не только говорить, но даже думать об Иване. Не заходя в хату, он завел стоящий у порога мотоцикл и умчался в бригаду. Степь уже светлела, созревали, белели хлеба, и на каждом колоске серебрились росинки. Проселочная дорога лежала через пшеницу. Иван Лукич ехал быстро. Свежий ветер бил в лицо, залетал под рубашку, пузырем надувал её за спиной. Бригадный вагон, зеленея крышей, все так же одиноко маячил в степи. Двери в нем распахнуты, на видневшихся двухъярусных нарах сладко коротали ночь рулевые. Не спал только старик водовоз Чухнов. Уснул рано и уже выспался. Лежал под бричкой на старенькой полости. Поднял голову и спросил:

— Иван Лукич, чего такой сумрачный? Или заболел, или жинка из дому выгнала?

— Ни то и ни другое, — сухо ответил Иван Лукич. — Где бы мне поспать Часок, Корней Онуфриевич?

— Возле себя рядом положить не могу, — ответил Чухнов. — Зараз буду запрягать быков да побыстрее доставлю воды, а то трактористам и умыться нечем. Ты забирайся под вагон — сильно удобное место! Возьми мою полстинку, мягкая, прямо как перина.