Так в газете написано.

Зачем я сейчас об этом рассказываю? Хотел ведь совсем о другом. А все потому, что синхронно вокруг меня происходят почти равнозначные по важности события и очень затруднительно выбрать, что — главное. С чего начать?.. Нет, опять вру. Ничего тут сложного нет. Родной брат потерялся, исчез, пропал — разве может быть что-то важнее этого? Брат-близнец. Саша...

...но как это может  п о т е р я т ь с я  взрослый человек? Вздор какой-то. Недоразумение. Ведь не маленький. Впрочем, мой брат — почти ребенок... в некотором смысле... взрослый ребенок. И раньше — «терялся».

Я помню, как много лет назад, в первые послевоенные годы, во время какого-то праздничного летнего гулянья в городском парке, мы с братишкой потерялись в шумной толпе, точнее, наша мама нас потеряла. Нам было лет по пять, мы крепко держались за руки, мама куда-то отлучилась на минутку, приказав нам стоять на месте, но людской галдящий поток отнес нас в сторону — и мы потерялись, потеряли нашу мамочку. Продолжая держаться за руки, боясь потерять друг друга, мы прижались к деревянной решетчатой стене павильона, долго и терпеливо ждали, когда же нас мама разыщет. Саша дрожал от страха, сжимал мою руку так крепко, что пальцы мои онемели, и тихонько причитал: «Где мама? Где мама? Она нас бросила, бросила, бросила...» Я успокаивал его, стыдил, приказывал не хныкать. Я запомнил этот день, потому что тогда в моей детской душе впервые проснулось чувство ответственности. И рука моя навеки запомнила пугливую силу братского рукопожатия...

А вот мы стоим, карапузы, рядышком, возле фонтана, — на старой, пожелтевшей фотокарточке: оба кудрявенькие, круглолицые, в одинаковых матросских костюмчиках, в коротких вельветовых штанишках, такие похожие, почти неразличимые... но уже тогда очень разные! Брат Саша смотрит так испуганно, будто из объектива фотоаппарата вылетит вовсе не обещанная «птичка», а грозная пуля. Мой взгляд — сердит, недоверчив (я никогда не верил ни в каких «птичек»), мои брови насуплены, детский лобик в недетских морщинках.