Не успел я поставить последнюю точку, как во двор к нам въехала грузовая автомашина. Она развернулась и задним ходом стала подбираться к сарайчику. Машина была с верхом нагружена расколотыми поленьями. Я и забыл совсем — мама утром перед уходом три раза повторила, что нам должны привезти из лесу.

Мы скорей оделись и выбежали с ключом от сарайчика.

Шофёр-якут открывал борт машины, чтобы удобней было сбрасывать дрова.

— Давай в сторонку, давай, давай! — сказал он, не оборачиваясь. — Зашибёт поленом…

Он забрался наверх и принялся сталкивать дрова. Поленья сыпались на землю, только снежная пыль летела.

— Мы хотим тоже… помогать хотим… — сказал я, когда шофёр остановился на минутку поправить шапку — она у него сбилась на затылок.

Он сердито посмотрел на нас, махнул рукой и что-то сказал Кристепу по-якутски. Кристеп ответил ему, и он крикнул уже по-русски:

— Покоя от вас нет!.. Однако, мальчишки, попадёт поленом по ноге — не реветь. Прогоню тогда совсем.

Это мы-то реветь?

Кристеп и я с колеса забрались в кузов и тоже начали сбрасывать поленья. Мы, конечно, медленней шофёра работали, а всё же машина быстрей разгружалась. Работа эта не лёгкая… Поленья толстые, некоторые из них двумя руками приходится хватать, и то не обхватишь. А поленьев, может, тысяча, а может, и ещё больше. Разве сосчитаешь?

Мы хорошо работали, старались, и шофёр больше не ворчал.

Дров в кузове оставалось не так уж много, когда мама пришла. Она пришла не одна. Следом за ней в воротах показался Фёдор Григорьевич.

Я сперва даже не узнал его; он сегодня совсем иначе выглядел: в короткой меховой куртке, в чёрной, а на ногах — белые бурки, обшитые яркой коричневой кожей.

В воротах они остановились. Мама что-то сказала, повернувшись к нему, он ей ответил, и она приподняла руку, точно защищалась. Фёдор Григорьевич засмеялся, и она засмеялась и весело закричала: