Так птица находит опору на ветке.
Думаю, пишу, клею, переставляю; умею только то, что умею.
Вот старые тропинки, надеюсь их пересечь.
Был вечер, когда я это начал писать.
В небе плыл, почти опрокинувшись на спину, очень молодой месяц, а над ним серел знакомой тенью дополняющий до круглоты круглый отсвет отражения света земли.
Пели внизу соловьи, или не соловьи.
Им все равно, что они истрепаны в стихах, они не знают, что они опровергнуты.
Наступает весна. Деревья цветут, сменяясь, соловьи поют, вороны каркают.
Пели, говорят, дрозды. Они переимчивы.
Соловьи еще в пути.
Это заставка.
Предисловие
В детстве весной жил у сплавной реки около Чудова. Отцвела черемуха. Запевали соловьи в тот час, когда солнце садится и косо светит сквозь лес.
Соловьи начинали петь на красном свету. Пели, наполняя всю недолгую ночь.
На утренней заре, когда солнце вставало, дуя на голубую, глинистую, глыбами вспаханную землю, в те четверть часа, когда длинны тени, – продолжал песню соловьев зяблик. Он принимал их запев. Если его песня была складна и полна, говорили – к хорошей это погоде.
Спою ли я песнь зяблика и что он теперь поет?
Начал писать молодым человеком, студентом, учился в университете, но так и не получил времени его закончить. Я рожден в 1893 году, до революции 1905 года, но разбужен первой революцией и предчувствием новой. Мы знали, что она скоро произойдет; пытались определить срок прихода, гадали о ней в стихах. Мы ждали революции, коренных изменений, в которых сами будем принимать участие; мы хотели не изображать, не воспринимать мир, а понимать мир и его изменять. А как – не знали.
Поэзия Маяковского, Хлебникова – и живопись того времени – хотела увидеть мир по-новому и для того изменяла самое звучание стиха.