— Какое либеральство? Ты что? — Савелий даже испуганно оглянулся на дверь. — Что ты такое несешь на отца родного, а? Говори, да не тово... Ишшо чего удумал! И Павлуху хамом тоже зря обзывашь — он охотник-промысловик и к делу своему тянется, к своей сошке, испытать себя хочет парень. Может, толк с человека выйдет! Правду, нет, я говорю, Евтей?

Евтей, пощипывая бороду, хмуро молчал, спрятав глазки под нависшими бровями, и нельзя было понять, на кого он смотрит. Он точно ушел в себя и слухом, и зрением — так бывает с ним, когда Евтей очень на что-то негодует, но изо всех сил старается этого не выказать.

«Как бы скандал не затеялся, — забеспокоился Савелий и в следующее мгновение уже пожалел о том, что начал разговор. Подумал с неприязнью о Калугине: — И в самом деле, ишшо из-за него раздору не хватало», — а вслух сказал примиряюще:

— Ты, Николай, не кипятись, ишшо молодой... а надо все тихо-мирно да полюбовно порешить.

— Ты бригадир — ты и решай! — раздраженно перебил Николай. — Развел кисель — теперь расхлебывай. А мое слово такое — всякому хамству надо давать отпор! Он думает, что хамством можно достичь всего. Он думает, что приятно и нужно ему — то непременно доставит пользу и удовольствие обществу, для меня, например. А я терпеть не могу таких хамоватых людей! И имей в виду, отец, если вы с Евтеем примете его в бригаду, тогда я уйду из бригады! И все, все на этом!

— Ну нет, так нет, пошто осерчал-то? Я ж к тому и вел разговор, чтобы все обсудить... — Савелий заискивающе посмотрел на Николая и Евтея.

— Ну вот, и давно бы так, — удовлетворенно кивнул Николай, вновь принимаясь за прерванное так некстати чаепитие.

Евтей, насупившись, молчал, опустив глаза на свои тяжелые ладони, беспокойно ерзающие по застеленному газетой столу. Это его движение не предвещало ничего хорошего. Савелий поморщился: «Быть раздору!»