— Пожалуйста, не ворчи, не ворчи… Я так этого не люблю, — возражает мама.

Няня никак не может успокоиться.

— Барин пообедает сам. Все ему приготовлено. Вернемся мы — я уберу… Как это можно в Вербную субботу не пойти ко всенощной?!

— Я пойду, пойду, пойду! Не ворчи! — соглашается мама.

Мы слышим, как звякнуло кольцо калитки. По двору, по деревянным мосткам, раздаются быстрые шаги, еще торопливее — по лестнице, по крыльцу…

— Володя идет! — весело говорит мама и бежит открыть дверь. Папа сияет от счастья и радости. Его родное гнездышко для него дороже всего, милее всего на свете.

Из моего милого прошлого мне вспоминается тридцатилетний высокий белокурый мужчина с кротким лицом, с тихим голосом. Папа был молчалив, мягок и необыкновенно стеснителен. При малейшем волнении голос его начинал дрожать. В то время он не курил, не пил никакого вина и вследствие этого пользовался особенной симпатией бабушки и няни.

— Вот-то послал Бог мужа Клавденьке… Непьющий, некурящий, сокровище, а не человек… Такое ей счастье! — говаривала няня.

— Да, — поддакивала бабушка. — Клавденьке судьба вышла редкая. Сама-то она буйная головушка… Надо бы ей мужа потверже. А Владимир Васильевич очень уж добр.

Папа кончил университет по камеральному

Приходя со службы, папа нежно обнимал маму и целовал ей руку.

— Ну, что поделывала ты без меня, моя драгоценная женушка? — спрашивал папа.

И никогда мы не видывали облачка неудовольствия на его лице, не слыхали, чтоб он сказал ей грубое слово, укорил в чем-нибудь…

Мама была такая бурная, вспыльчивая; бывало, рассердится, а папа ее уговаривает и все прощает, все делает, как она захочет…

— Тих наш барин, что голубь… Надо бы с Клавденькой когда и построже поговорить… Она была у нас вольница, своенравная барышня. Владимир Васильевич ангельского характера, — восхищалась няня своим любимым барином.