И только корфиоты, старательно таща штурмовые лестницы, приближались к своей крепости без всяких воинственных мелодий: ни многочисленные албанцы, присланные турецким пашой, ни тем более турки доверия им не внушали.
Штурмовые лестницы разной величины тащили, конечно, не одни греки: они были во всех отрядах, но только русские матросы и солдаты старательно работали над ними, чтобы вышли они нужной длины и прочности.
Однако, чтобы приставить эти лестницы к крепостным стенам, надо было преодолеть множество препятствий, придуманных опытными инженерами на протяжении веков. Тут скалы громоздились на скалы, а рвы уходили в пропасть; здесь каждый метр пространства обстреливался со всех сторон; здесь все было рассчитано на то, чтобы противник, если только он вздумал бы отважиться на штурм, понес бы огромнейшие потери и отступил с позором.
Ушаков это знал. Он отчетливо сознавал и то, что французы, уже овеянные мировой славой непобедимости, будут защищаться как черти.
— Ну что, Хоботьев, как? — спросил он боцмана, ища на палубе места, откуда лучше всего был бы виден остров Видо.
Вопрос был совершенно неопределенный, но боцман понял своего адмирала.
— Должны взять, ваше превосходительство! — уверенно ответил он.
— Должны-то должны, да ведь народ-то сборный, — сказал Ушаков, глядя на остров.
— Не иначе как должны взять! — еще уверенней отозвался боцман.
— Что должны, о том нету спору, ежовая голова! — с легкой досадой уж глянул на него Ушаков.
Казалось бы, «речистый» боцман должен был замолчать после этого, но столь велика была его уверенность, что она так и просилась в убедительные слова.