К вечеру он уж поил весь базар. На десятый день он уже покончил с деньгами, стал чугунно-синий, распух, как искусанный осами, и валялся, точно мертвое тело, где пришлось на улицах. А потом ночью повесился от пьяной тоски. Так и погиб этот человек потому только, что ему поверили в первый раз в жизни на сто рублей.

И так как-то странно: были кругом красивые горы, теплое синее море, бездонное небо с ярким солнцем, а баба Лукерья, встречаясь у фонтана с бабой Федосьей, говорила скорбно о муже: «Пришел мой-то вчерась домой пьяной-пьяной-пьяной!.. Головка бедная!..»

Таможенный чиновник Ключик с древним майором Барановичем ловил иногда бычков у пристани, и в зеленой воде колыхались их отражения. Яснее выходил Баранович в выцветшей добела шинели, в белом платке, обвязавшем уши, с белыми усами скобкой. Случалось, вместо бычка попадалась им зеленуха; Ключику это разнообразие нравилось, Барановичу — нет.

Иногда на пристань приходил посидеть отставной чиновник какого-то присутственного места — Моргун. Единственное, о чем он говорил, если находился слушатель, было:

— Земля — она мстит! Мстит, если от нее оторвешься!.. Это твердо знать надо: мс-тит! — и, говоря это, он свирепо сверкал очками и поводил в стороны сухою шеей.

Он купил себе здесь сто саженей земли, поставил саманную избу и на двух грядках разводил клубнику.

Когда она поспевала, ее съедали дрозды.

По вечерам гуляли по набережной: батюшка, пристав и городской староста, Иван Гаврилыч. Поджарый длинный староста, крупный собственник, балансировал слева, плотный пристав с урядничьим лицом, изогнув шею, держался справа, и монументальный, величественный батюшка с посохом, важно шествовал в середине.

На трех дачах зимою бывало совсем заброшенно и дико. Кругом на общественной земле чабаны пасли отары овец.