— Причем тут осколки?

— А как же! Фронт — он фронт и есть, снаряды, мины рвутся, осколки набиваются в древесину. Ты себе топором машешь, не остерегаешься, вдруг дзень — и половины лезвия нету.

— Фабричный — дзень, а твой заговоренный, что ли?

— Дорогушенька! Мой — собственной поделки, сибирской. Мы в Сибири как топоры ране ладили? Обухи, не стану врать, фабричные пользовали, а вот на лезвия наваривали сталь особой крепости. Приноровились добывать у железнодорожников пружины с вагонных буферов — такую сталь и наваривали, от пружин…

Само собой, уменье требуется — дать такому струменту жизнь, зато изладишь его, он поет. Ежели перекаленный, высоко поет, тенором, а вязкое когда лезвие — баритоном. Для него, для нашего топора, такое дело, осколки тоже вредность имели, но не сравнить: подправишь и опять с ходу вкалываешь, никакого тебе простою. А на фронте у саперов простой — это, считай, подножка своему войску…

Вот какой, стало быть, топор остался под мостом, У кого сердце стерпело бы? Товарищи, понятно, отговаривали, Кобзев тоже отговаривал…

— Отговаривал, уговаривал… — снова вклинился Николай. — Командир должен приказывать!

— Само собой, мог и приказать, такое дело…

Старик пыхнул дымом, бросил окурок в печурку, принялся расправлять над жаром все еще непросохшие портянки.

— Мог приказать, а только у него, я вам скажу, понятие имелось, что обозначает для плотника топор… Да оно и не главное, что не приказал, сам я дурочку свалял: без оружья под мост подался.

— Тоже забыл? — подковырнул Николай.

— Почему забыл? Просто не взял. Думаю, на кой шут лишняя обуза, коли по-быстрому туда — сюда? Обойдусь.

— И что потом? — даже привстал Алеха.

— Дак что? С этого, можно считать, вся медовуха и заварилась…