Фабриканты давно задумывались над переходом к трем станкам. Это должно было принести огромную выгоду, сокращая рабочую силу на одну треть. А так как прибавка работницам обещалась самая ничтожная, то барыш оказывался тоже чуть ли не в целую треть. Но когда фабриканты вздумали вводить это новшество, оно вызвало целую бурю, революционизировало рабочих и было широко использовано подпольными работниками для агитации.
Пришла революция, выставила фабрикантов, отдала фабрику рабочим. И теперь Советская власть просит рабочий класс: помоги государству! Переходи на три станка!
Союзу предстояло теперь говорить с ленинградским пролетариатом — самой крепкой армией ткачей в мире.
На одной из фабрик (имени Ногина) было назначено делегатское собрание. Туда-то и поехали председатель союза, председатель треста, представители районного комитета, разные другие люди — словом, общественность и власть. Время было вечернее, зимнее, и сумрачный город в белесых тонах снега, на далекой окраине по Шлиссельбургскому тракту, в пустырях, параллельно с белой спящей Невой, вставал окончательным призраком. Автомобиль катился, как мячик, и казалось, будто он собирается комочком для прыжка в темноту, неизвестность и небытие. Справа и слева неслись мимо едущих исторические корпуса фабрик с цветным ожерельем огоньков, — фабрик, где вспыхивали бунты в самое глухое время реакции, где слышали осторожный говорок и видели родного Ильича еще задолго до того, как он поколебал мир. Вот наконец приземистые, старые, глазастые стены фабрики Паля, теперь ставшей имени Ногина. Автомобиль остановился. Приехавшие молча слезли.