Прежде чем войти в квартиру, Лариса немного постояла перед дверью, вытащила из муфты зеркальце, взглянула: ну, конечно, мама сразу заметит, глаза вон какие ненормальные.

Лариса никогда ничего не скрывала от матери, да это было и бесполезно. Александра Яковлевна догадывалась первого взгляда о том, что творилось с дочерью. Догадывалась она, видимо, и об истории с Олегом, и Ларисе было тягостно сознавать свою вину.

– Как жизнь? – встретила Александра Яковлевна дочь.

– Прекрасна и удивительна. С приездом, мамочка, – голос ее, как она ни сдерживалась, дрогнул.

– Что случилось?

Она ждала этого вопроса, приготовилась к нему и все-таки он показался неожиданным. Лариса кусала губы, чтобы согнать с лица беспомощную улыбку.

– На работе что-нибудь?

Сколько у нее седых волос! Будто только сейчас Лариса впервые заметила, что мать постарела.

– Беда со мной случилась, – прошептала Лариса. – Я очень виновата перед тобой. Я на что угодно согласна, чтобы не расстраивать тебя, но…

– Если я могу помочь тебе, – испуганно произнесла Александра Яковлевна, – говори, что бы там ни было. За меня не беспокойся. Что случилось?

«Только бы не струсить!» – подумала Лариса, негнущимися пальцами достала из муфты листок, который дали в клинике, и положила его на стол. Мать взглянула на листок и села.

– Давно?

– Вчера узнала… Мама!

– Раньше надо было маму кричать, – глухо проговорила Александра Яковлевна. – Что же ты?.. Дочь…

И она заплакала навзрыд, в полный голос, как плачут тогда, когда уже больше нечего делать. Слезы падали ей на руки, и она вытирала их о скатерть. Лариса стояла рядом, еще в пальто, и боялась прикоснуться к матери. Ей хотелось убежать, спрятаться куда-нибудь. Слезы уже подступили к глазам, щекотали их, в горле пересохло, но она не смогла заплакать. Слез не было.