— Как же. Знаю. Об этом в газетах было. Силе Константинеску его звать, — показывая свою осведомленность, ответил Илья.

Запах ванилина, смешанный с горьковатым дымком, исходившим от тлевших корней, напомнил Илье его родной дом накануне праздника. Тогда сквозь решетчатый забор доносился из соседнего двора такой же аромат.

Помешивая варенье, женщина вдруг спросила:

— А вам сколько лет, простите пожалуйста?

— Я с девятнадцатого…

— Так вам, значит, сейчас… — и, подсчитав в уме, неуверенно добавила: — восемнадцать, что ли?

— Да нет… девятнадцать… и уже пошел двадцатый… — смущенно ответил Илья. Не любил он, когда спрашивали его о возрасте.

— Так вы еще совсем молодой! — заметила женщина. — А выглядите постарше своих лет.

«Ну, — подумал Илья, — так я и знал. Надо было сказать, что двадцать два…» — И, чтобы избавиться от неприятного разговора, он схватил топор и стал рубить корни, не влезавшие под тазик.

— Нет, нет! Что вы!.. Не надо, я сама… Я все сама делаю, привыкла.

Но Илья не слушал. Топор был тупой, то и дело соскакивал с топорища, а все же Илья рассекал крепкие, жилистые корни.

— Топор у вас, сразу видно, столичный! — заметил он. — У нас таким, говорят, только лягушек пороть, да и то, наверное, сразу не удастся.

— О, миленький вы мой, — снова вздохнула женщина. — Трудно за всем уследить… Многое нужно, да вот не успеваю. Раньше, бывало, за всем этим муж смотрел. А теперь самой приходится всем заниматься. Не знаешь что раньше. Спасибо, что хоть дочки у меня, слава богу, — тьфу, тьфу, не сглазить — хорошие. Не знаю, как будут позже, когда замуж выйдут, прости меня, господь, но пока, дай им бог здоровья, жаловаться я на них не могу. Они, бедняжки, сами приходят с работы усталые. По четырнадцать часов приходится быть на ногах…