Расцеловавшись троекратно, мы проходим в дом.

Я оглядываюсь, и мне кажется, что время почти не коснулось этой небольшой комнаты с низким щербатым потолком. Та же потрескавшаяся по углам беленая печь. Деревянные лавки вдоль стены. Над кроватью ковер с лебедями. Прибавились лишь два стула да платяной шкаф, но и они уже успели состариться и как бы вжились в эту незатейливую обстановку.

— Какими путями-дорогами пожаловал? Иль попутным ветерком невзначай занесло? Ишь какой верстой вымахал!

— Да постой! Постой! — я опускаюсь на лавку, снимаю с плеча рюкзак. Не спеша развязываю тесемку, достаю городские гостинцы: конфеты, ванильные сухари, чай и нарядный расписной платок.

— Родные вы мои! Совсем задарил. Никак Дед-Мороз явился!

— Ну-ну… — машу я рукой и протягиваю клубок шерсти. — Это от матери…

— Как она там в городе-то управляется? Небось пенсию получает?

— Второй год пошел, как с работы ушла. Теперь внука нянчит.

— Так, так… бабка, значит.

Я достаю бумажник, с гордостью протягиваю ей фотографию сына:

— Это мой Серега. Ему уже четыре.

— Ишь ты, лобастый какой! Весь б отца.

— Есть немного… — киваю я. — А я ведь к тебе, Арина Петровна, на Новый год приехал.

— Не затоскуешь? Со старухой-то? Небось в городе у вас веселье! Не то что у нас.

— Что ты, что ты, бабуся! Никакого веселья да шума мне и не нужно. Отдохнуть недельки на две к тебе прибыл.

— Вот и хорошо, родной ты мой! Ну, коли так, милости просим, — бабушка по привычке протирает тряпкой и без того чистый стол. Застилает его белоснежной скатертью и исчезает в сенях.

Монотонно, с хрипотцой ведут долгий, нескончаемый разговор старые ходики с потешным скоморохом на циферблате. Здесь, под ними, за столом я готовил прежде уроки. Когда задачи не выходили, ходики будто подтрунивали надо мной. Я сердился на них, тянул вверх гирю и передвигал назад стрелки.