— Торопишься. Дай папе привыкнуть к мысли, что приходится признать твою гипотезу. А ты хочешь все сразу. Он тоже человек. Спать, спать…

— Ты все знаешь, Ипп, ты все понимаешь. Ты такой мудрый. Ох, черт, как тебе легко жить на свете.

— Нельзя же так напиваться на двести грамм. Это некрасиво.

Вадим повернулся лицом к стене. На обоях выплывали темные разводы в сумерках комнаты. Словно силуэты мышей. Мыши проплывали строгими колоннами. И Вадим не мог сообразить — сон это или галлюцинация. Он провел ладонью по лицу. Мышиные колонны приняли очертания какой-то знакомой фигуры… Вадим раскрыл глаза — видение не исчезло. Он повернулся на другой бок. Пролежал несколько минут. Ему вдруг показалось, что и он принадлежит к этой колонне. И у него вырос хвост. А вокруг вращается мышиный хоровод.

Вадим откинулся на спину. Он расслабил тело и свесил руки с кровати.

Когда-то Киреев сам предлагал включить его работу в план. Но Вадим отказался. Он не был уверен в успехе. Непростительная глупость. Мало разрабатывают тем, будучи неуверенными в успехе… Кокетничал, болван… И доигрался. Упустил момент.

А может быть, обратиться к Ковалевскому?! Непосредственно к Ковалевскому, минуя Киреева. Вадим знал, что и это игра. Он никуда и ни к кому не обратится. Во-первых, Ковалевский может подумать, что причина всему честолюбие.

Во-вторых… Что во-вторых? Вадим не знал точно, что «во-вторых». Но это было настолько важно, настолько неподвластно его воле, что он не мог объяснить. Тут было все — и его личное отношение к теме исследования, и уважение к Кирееву как к ученому. Он любил Киреева. Он привык к нему. Он не мог его предать… Это называется предательством? Ведь Киреев сам признал его работу. Этой теме отдано столько лет. С четвертого курса университета. И главное, осталось так немного…