Снова кухонька, снова душистый цейлонский чай.

На этот раз заговорили о Есенине — близилось его семидесятипятилетие. Вернее, я слушал, а говорил в основном он, Ковалев:

— Статью вот о нем написал. В один «толстый» журнал. Боюсь, сократят — на мой взгляд, прямая получилась статья. У нас ведь любят, чтобы в юбилейных материалах побольше сиропа было. А разве совместимы эти два понятия — сироп и откровенный до боли поэтический мир Есенина?.. Кстати, — наливая мне очередную чашку, спросил Дмитрий Михайлович, — вы давно были на его могиле?

Я замялся и стыдливо покраснел.

— Не был вообще.

— Как? — изумился он.

— Все недосуг…

— Сейчас же собираемся и идем. Тут пять минут ходьбы.

— Но вам ведь некогда. Сами говорите, что перевод романа нужно срочно заканчивать. Вы мне лучше подскажите, как добраться…

— А там?

— Там я спрошу, где могила.

— И не стыдно мне будет? К Есенину не мог человека проводить!.. А роман… Ничего, потерпит.

Через несколько минут мы уже стояли под высоченными тополями во дворе. Дмитрий Михайлович глубоко втянул в себя воздух.

— Как все-таки пахнет молодая листва! Несмотря на автомобильный газ…

Ваганьковское кладбище и впрямь находилось в пяти минутах не столь быстрой ходьбы, и мы вскоре вошли в его ворота. Навстречу нам двигалась шумная группа молодежи, неуместно громко смеявшаяся. Дмитрий Михайлович резко поднял голову, болезненно поморщился:

— Безобразники! Здесь ведь — души многих великих…

Ребята, услышав это жестокое «безобразники», стихли, запоглядывали на Дмитрия Михайловича — длинновязые, модно одетые.