Забыть нельзя разорванное небо, Друзей своих — могильные холмы И каравай простреленного хлеба В хозяйственных ладонях старшины…

Или вот это:

Не вечно быть войне. Солдаты Чехлом закроют пушкам рты. А кровь и смерть — в скупые даты, На пожелтевшие листы… И пусть сотрется пыль походов, Изгладит память пыль свинца, Но никогда солдатам годы Не разминируют сердца.

Так высоко и просто сказать может только поэт. Пусть стихи его не всегда до блеска отшлифованы, но в них есть то главное, без чего любая гладкопись мертва. В них есть душа… Члены приемной комиссии, не знакомые с книжкой, просили меня читать еще и еще, и я читал, не уставая. Разве можно устать от настоящих стихов? К тому же я видел светящиеся от удивления глаза товарищей. Ведь подлинная поэзия — всегда удивление. А тут мы имели дело с таковой.

Мамонтова приняли в Союз писателей. Были у него впоследствии и новые книги.

Дмитрий Михайлович в своем «подзащитном» не ошибся.

До сих пор в моих ушах стоит пронзительное, непрерывное дребезжание звонка среди глубокой ночи.

Я вскочил с кровати, как ошпаренный. Растерянно ища тапочки, повторял: «Слышу, слышу, минуточку», — но там, за дверью (я, естественно, не ведал, кто там был), не отпускали кнопку, и звонок продолжал визжать, как живой, громче обычного, будто хотел освободиться от удерживающих его шурупов.

Я поспешно открыл дверь и увидел средних лет женщину; рука ее по-прежнему давила на кнопку.

— Извините, вам телеграмма. — Протянула бумажку и тоненькую шариковую ручку. — Распишитесь. — Я взял бумажку, чтобы расписаться в ней, и никак не мог найти нужную строчку.

Женщина ткнула пальцем в синюю галочку:

— Вот здесь. Пишите: «Два часа тридцать минут…» Число — шестое марта. Вот здесь подпись.