Дали ему свободу. Тогда было можно. Еще. Вскоре закрылось. Тайминг. Он появился в правильное время. И в правильном, конечно, месте. У меня. С заданием – вдруг говорит он через десять лет. Он говорит про школу, про зачетные совокупления на матах. Про Афган. Как пил из обработанного черепа. Отстегивает пуговки, обнажает плечо, еще могучее. Глядя на шрам, я снова вспоминаю отчима, которому пофартило тоже. Мы пьем. Сегодня он гуляет. Что гений, это я понял сразу. Иначе так не преуспел бы в сфере их – кукареку! – галльского национального престижа. Высший допуск. Он на лице – загаром из Французской Гвианы. Ситуаен, естественно. В отличие, кстати, от меня.

Но ты же им и подсказал идею. Ну, как же? Роман твой. Близнецы. Ну? Так второй там всю дорогу смерти просит. Не помнишь?

Так когда писал…

Мне, кстати, тоже, говорит он, и за руку. Так нежно, будто мы педэ. И – йй-о… Страшная вдруг боль. Неописуемая. То есть – в буквальном смысле. Но ничего не сломано. Кости, суставы целы. Сейчас пройдет, он говорит. В отличие от книги. Нет. Сроком давности не оправдаешь. Не подлежит.

Какую, говорю.

Идею? Ну, как же… И с укором смотрит. Где мы с тобой сейчас?

А я откуда знаю?

Ну, ты даешь. Зря бабки, что ли, вбухал? Знаешь, во сколько обошелся этот бункер? Мы – на краю Европы.

Вот именно. На правильном. Где есть, чего терять. Но мой убийца не боится. Блядь, говорит он: Финистер… Знает, что своего убийцу я не выдам. До самого конца. И мы, обнявшись, яко лев с ягненком, поём вернулся я на родину и обливаемся слезами, ведь выше чувства родины нет в мире ничего…

Не о том ли, не о том ли мечтал Федор Михалыч, господа?