— Выдержат опоры, выдержат! Вы, синьор, даже лишний запас прочности дали, — можно двутавр семнадцать!

И опять склонялся над чертежом.

Коле нравилось здесь. Он сидел тихо, не шевелясь, но скучно ему не было.

— Выдержат, синьор, учтите, практически нагрузка меньше: бункера доверху не загружаются, — заканчивал спор с невидимкой Пётр Степанович и, откинувшись на спинку стула, обращался к сыну: — Что это ты, братец, как сычонок, сидишь! Хочешь порисовать?

Он давал лист бумаги, карандаш. Коля брал себе на колени толстый и широкий «Атлас гражданских инженерных сооружений», клал на него бумагу и спрашивал:

— Что тебе, папа, нарисовать?

— Ну, изобрази хотя бы человечка.

— Я тебя, папа, нарисую.

— Можно и меня.

Чертёжным карандашом, острым и твёрдым, как игла, высунув от усердия язык, Коля старательно и долго водил по бумаге, потом обращался к отцу:

— Готово, пап!

Пётр Степанович внимательно рассматривал рисунок.

— Очень хорошо! Только у меня, к сожалению, две руки. Третью сотри. И добавь мне второе ухо.

Затем он вставал и, посадив мальчика на плечи, ходил с ним по комнате; подходил к шкафу с чучелом, и Коля, дотянувшись до белки, гладил её.

Иногда в эти минуты входила Елена Семёновна. Она ставила на стол стакан чаю и блюдечко с сухариками. Потом неодобрительно говорила:

— Опять ты, Коля, отвлекаешь отца!

— Да нет, ничего, это мы косточки разминаем, — улыбаясь, отвечал Пётр Степанович и бережно опускал сына на пол.

— Пей чай, Пётр, — произносила Елена Семёновна, — ведь ты умрёшь с голоду, если я о тебе не позабочусь. — Потом, взглянув на чертёж, добавляла с кажущимся знанием дела: — Какие сложные перекрытия у флотационного цеха!