– Один сеанс, в крайнем случае два. Соглашайтесь, пожалуйста. Это будет замечательно!

– Картина? – спросила она, улыбнувшись.

– Что? – он смутился. – Я не то хотел сказать. Но картина тоже.

– Но разве так делают? – в ее голосе прозвучала нерешительность.

– Именно так. Только так и бывает. Можно вам позвонить?

Она посмотрела на него, чуть задумавшись, и сказала просто:

– Пожалуй, я сама вам позвоню. Есть у вас телефон?

Он вырвал листок из записной книжки, крупно записал номер мягким жирным карандашом.

И она пришла. Позвонила накануне вечером, – он после этого не мог заснуть, наутро с трудом заставил себя выпить стакан чаю. Мать была на работе, он ходил по комнате из угла в угол, останавливался, прислушивался. При каждом звуке на лестнице его начинала бить дрожь. Когда он открывал ей дверь, обе старушки соседки вылупились из своих комнат. У себя он помог ей раздеться. Шубка была морозной сверху и теплой изнутри.

Она стала с преувеличенным вниманием осматриваться, как это делают в незнакомом доме, когда хотят побыстрее освоиться. Вряд ли что-нибудь могло ее здесь заинтересовать. А он, став у окна, не спускал с нее глаз, уже совершенно не заботясь, что ей может стать не по себе от его пристального взгляда. Сильно сощурясь, он начал рисовать ее, углем и карандашом, делал наброски и небрежно швырял листы на пол, разговаривая с ней деловито, строго, как с натурой, с моделью, – прося изменить положение головы, смотреть вправо или влево. Потом он стал писать ее маслом, только голову, и наконец отложил кисть, вытирая пестрой тряпкой руки.