— Вы меня, товарищ маршал? — выступил из-за спины адъютанта водитель.

— А ты как тут?

— Так машину же пригнал. Подумал — может, хотя бы вниз согласитесь со мной?

— Твоя взяла, уговорил.

…В машине адъютант все же решился завести разговор о встревожившем его настроении маршала.

— С чего вдруг вздумалось? — начал он, бодрясь. — Странное какое-то… Какая-то странная…

— Ничего странного, Анатолий Иваныч, — не дал продолжить маршал. — Я реалист и отдаю себе отчет: на курган больше не поднимусь. Не осилить. Так почему было заблаговременно не определиться?

Грустно усмехнулся, добавил:

— Прошу тебя быть, как это делалось в прежние времена, моим душеприказчиком. Не подведи!

Внизу, когда уже порядочно отъехали, попросил водителя остановиться. Выбрался, подстанывая сильнее обычного, наружу и, прикрывшись подрагивающей ладошкой от солнца, долго глядел на вершину кургана, на женщину с мечом во вскинутой руке.

Адъютант сделал водителю знак заглушить мотор, тоже вышел, тихонько занял обычную позицию — слева от маршала, на полшага позади.

— Подойди, — позвал маршал, а ощутив локоть, сказал доверительно: — Такое впечатление, будто он год от года выше — наш памятник?.. Впрочем, так, наверно, и должно быть. А?..

* * *

Стою на площади Скорби. Слева — зал Воинской Славы, справа — Скорбящая Мать. Передо мною островок вспененной ветром травы, в глубине его, метрах в трех от поребрика, теплый срез гранита с короткой — короче не бывает! — золоченной надписью, вместившей человеческую жизнь.

Стою — руки по швам, подобравшись, как и положено командиру взвода перед командующим армией, в составе которой сражался взвод.

Нет, нам ни разу не довелось той порою оказаться так вот, лицом к лицу, слишком большая пролегала дистанция между взводным и командармом. Само собой, нас соединяло тогда, незримо соединяло непреходящее ощущение громадной, гнущей плечи ответственности — всех нас, от командарма до солдата. Только одинаковой ли для каждого была ее страшная, день ото дня прираставшая тяжесть?