Днями в полях млеют на солнце многоцветные травы. Повсюду нестихающий звон кующих кузнечиков, волнистое марево струится на горизонте, и белые, будто сдобные облака выплывают из-за края земли. Они плывут широко и ровно, никуда не торопятся, в бездонном небе весь день плавится солнечный слиток — космато и яро. Вечерами облака встают у зари на приколе или исчезают совсем. Громадное солнце, румяное и покруглевшее, едва успевает скатиться за лесное кольцо, а в небе, над речкой, уже мерцают две-три зеленые звезды.

Тогда в палисадах долго возятся, устраиваются на ночлег хлопотливые птахи. Белая ночь опускает на деревню неуловимо дрожащую кисею сумерек. В поле, у речки, высоко в небе тонким столбом дымит красный мальчишечий костер. Там, за омутом, спокойно и отрешенно кричит дергач, а тут, в деревне, вздыхают в хлевах подоенные коровы. Ночь так светла, что в полях хорошо видны синие, желтые и розовые лядины цветов, и далеко-далеко очень ясно различаются крыши соседних селений.

Я лежу на лужке в компании двух здешних жителей: Николая Ивановича и Лешки. Николай Иванович, коренастый молчун, давно сидит на корточках, опершись спиной об изгородь. Ему так легче сидеть, раненное во время войны бедро у него частенько побаливает. Он то и дело прикуривает папироску «Север». Лешка, здоровый и говорливый, моложе Николая Ивановича лет на тридцать, но уже сравнялся с ним в чем-то главном. Он то ляжет на живот, то усядется, калачом ноги.

— А вот ты мою жизнь опиши, — предлагает он. — Только не пропечатывай. Знаешь, какую книгу можно составить? У-у! Не меньше Библии.

Я не очень-то верю Лешке и говорю:

— Взял бы да сам написал.

— Один раз пробовал.

— Ну и что?

— Почерк очень худой, — вздыхает Лешка. — Мне по письму учительница одне колы ставила. Такие были колы ядреные! Вон Николай Иванович, когда бригадиром был, все огороды загородил. Моими колами. Правда ведь, Николай Иванович?