Всякий раз, когда Сергей видел конец своей затянувшейся работы, его охватывало не то что волнение, а как бы мальчишеское возбуждение, прилив неизрасходованных сил. Казалось, вот теперь-то начнем жить по-новому, иначе и лучше.

Так и сегодня. Ощущая приближение какой-то неясной перемены, он вспомнил прошлое, словно бы подводя итог.

Жизнь Сергея Васильевича Бондаря, в общем, сложилась удачно. Хотя часто ему казалось, что судьба не милостива к нему. Он был хорошим комсомольцем, но ему казалось, что судьба обошла его и не дала возможности проявить героизм, как проявляли его юноши гражданской войны. Он окончил Московский университет с отличием, и многие пророчили ему славу ученого химика, Сергею же грезились то сцена, то мастерская художника. Мир, окружавший его, был еще полон противоречий, и Сергей мучительно искал в нем рождение нового, пытаясь менять профессии, стремясь к чему-то самому главному. С возрастом приходило некоторое успокоение, но только некоторое.

Неожиданно, приняв участие в конкурсе рисунков национальных тканей, много дней проведя в музеях народного творчества, найдя то, что казалось самым точным выражением национальной формы, завоевал первую премию и увлекся поисками новых красителей, написал большую статью, поддержанную академиками. И… был послан в Англию в качестве эксперта-консультанта советской торговой миссии.

Но он уже был художник. Он уже чувствовал, знал это. Поездка в страну Шекспира и Диккенса была для него теперь по-своему интересна.

Его восторгали пейзажи, совсем как на полотнах у Тернера или Констебля. Древняя, покрытая вековой копотью архитектура, богатства музеев и галерей. Ему нравился шум огромного города и люди, такие вежливые, такие воспитанные, словно проявление хорошего тона было основной целью и смыслом их жизни.

Позднее, научившись понимать чопорную английскую речь, побывав на больших текстильных предприятиях, заглянув, как он выражался, «в угол, где растирают краски», Сергей увидел картину другой, чем видит ее человек, впервые прибывший с континента на Британские острова. Он понял, что отличие Лондона, как и всей Великобритании, не в мелких бытовых отметинах, так часто наполняющих туристские блокноты, а в своеобразном, внутреннем ритме жизни, обусловленной вековыми традициями английского воспитания.