Но стоило подумать о пользе, о деле, как вспомнилось, что он-то сам насовсем отставлен от дела и что хотя он сейчас и записал температуру, а ни к чему: так запись и останется у него и не полетит через десять дней в город аккуратная рапортичка.

Положив удильник на борт лодки, сидел Степан Степаныч, покуривал, даже шептал что-то. Солнце из-за леса поднялось, пригрело; в голом осиннике веселее засвистели, затенькали звонкие синички; река была гладкая, ровная, как атласная скатерть – ни складочки, ни морщинки. И дуб как неживой стоял – рыжие твердые листочки поникли, не шевелились. А тем временем глубоко под водой вокруг Степан Степанычевой наживки получилось что-то вроде драки: подошел к червяку махонький окунишко и только хотел было цапнуть, как налетел окунек чуть побольше, прогнал первого, сам нацелился на червя, даже дернул разок за кончик, да вдруг отскочил и стрекнул в сторону – туда, где рыжими нечесаными космами полегла на дно увядшая трава. И он очень правильно так поступил, потому что к червяку подплывал третий окунь, и это был такой богатырь, что ни первому, ни второму от него не поздоровилось бы. Вот этот-то окунище, не раздумывая, на всем ходу, схватил червяка да так сильно потянул, что Степан Степанычев удильник, загремев о борт, шлепнулся в воду и медленно поплыл прочь от лодки.

– Ах, ёж тебя! – ахнул Степан Степаныч. – Да что ж ты за бандит за такой!

Дрожащими руками вытащил он груз, схватил весло и погнался за удильником. А тот, хоть и не шибко плыл и догнать его, конечно, ничего не стоило, но время от времени окунь забирал в глубину, и хлыстик исчезал. Наконец снасть была поймана, и через минуту на дне лодки бился, сверкал зелеными полосами и алыми плавниками такой красавец, каких старику за всю жизнь не случалось лавливать.