На время поездки в Чехословакию можно было оставить заместителем директора Алексея Петровича и уехать со спокойной душой, но Нина Александровна знала, каким бы это было ударом по самолюбию Алевтины Илларионовны, и она не решалась нанести этот удар.

Нина Александровна набросала памятку на завтра, пересмотрела настольный календарь – не забыла ли осуществить неотложные дела? – и собралась уходить. В этот момент по коридору раздались медленные, тяжелые шаги, сопровождаемые скрипом половиц. Она сразу же узнала Алевтину Илларионовну и обрадовалась. Можно было долго, обстоятельно, без свидетелей поговорить с ней.

По внешнему виду никогда нельзя было угадать истинные чувства Нины Александровны. Она холодно посмотрела на Алевтину Илларионовну и сказала:

– Так поздно?

– Иду мимо. Вижу, свет в вашем окошке. Дай-ка, думаю, загляну, – как всегда, многословно заговорила Алевтина Илларионовна, удобно устраиваясь на кожаном диване. – Ну как, известен уже день вашего отъезда?

– Уезжаем послезавтра, – ответила Нина Александровна и, помолчав, продолжала своим глухим, гортанным голосом: – Прошу вас, Алевтина Илларионовна, поторжественнее подвести итоги работы наших бригад. Затем, пожалуйста, отнеситесь посерьезнее к методической работе. Присмотритесь к новой вожатой. Мне она еще не показывала плана работы. И прошу вас с Бахметьевым быть поосторожнее. Все-таки он больной человек.

– Не пойму, Нина Александровна, что вы с ним возитесь? Госпиталь у нас, что ли?

– Ну-ну, Алевтина Илларионовна, вы говорите совершенно абсурдные вещи!

Алевтина Илларионовна поморщилась:

– Он сам отлично знает, что не может преподавать. И помяните мое слово, вот-вот уйдет!

– Не уйдет! – уверенно сказала Нина Александровна, вставая и распрямляя уставшие плечи. – Он слишком любит свое дело и нашу школу.

– Ему больше всего нравится, что ученики готовы его носить на руках.