Собирался закончить свое образование еще в седьмом классе, но отцу – колхозному конюху Ивану Герасимовичу Ласкину, прославившемуся на всю страну выращенной им красавицей кобылицей Сармой, белоснежной, с черной гривой, – очень уж хотелось сделать из сына инженера. Будущий инженер, однако, был безнадежен в математике, физике и химии. За месяц учения в десятом классе он успел получить по этим предметам несколько двоек, и отца вызвали в школу для объяснения.

Пришел Иван Герасимович из школы мрачный, напустился на жену:

– Свобода у сына большая! Курит в школе! Зачем деньги даешь? – Он хлопал по столу рукой, такой же короткой и широкой, как и у сына, и нервно ходил по комнате взад-вперед, взад-вперед, тоже небольшой, какой-то укороченный, злобный.

– Да я что, бог с тобой, Герасимыч! – робко оправдывалась Пелагея Дмитриевна, запуганная, заплаканная, не видевшая в жизни счастья. Она робко глядела на мужа круглыми ласковыми глазами. – Он не емши в школу-то идет. Как же ему на голодный желудок науки слушать? Вот я ему и даю рублевку на завтрак.

– На завтрак! А он – на папиросы! – снова стучал ладонью по столу Иван Герасимович. – Ни копейки не давать больше! Понятно?

– Да как же дитя голодом-то? – робела, но защищала сына Пелагея Дмитриевна.

– Дитя! Это дитя хуже всех в школе. От людей совестно. Одни колы да двойки! Собственными руками задушу, душу вытрясу! – бушевал Иван Герасимович.

В это время в комнату вошел сын. Он остановился у порога и заискивающе глядел на отца.

– А! Пришел! – Отец взвизгнул и дрожащими руками стал снимать ремень.

Пелагея Дмитриевна заголосила.

– Дверь закрой! Закрой дверь, говорю, а то и тебя заодно! – приказал Иван Герасимович.

Пелагея Дмитриевна, дрожа от страха, закрыла дверь на крючок.

Отец вошел в раж. Он уже не помнил себя, исступленно, со страстью бил сына ремнем, а тот молча увертывался и прикрывался руками.

– Да что я, маленький?! – вдруг взвыл Коля. – Не смей!