Для стрельбы пулей из дробовика бегущий волк — малоудобная цель, но глубокий пушистый снег гасил прыжки зверя, а ветер тянул на линию стрелков, и волк приближался к смертной черте. Лес словно мстил за что-то, выдавая его врагу… Выстрел подбросил и перевернул зверя на бок.

Большая дикая собака бездыханной лежала в сугробе, из широкой пулевой раны струйкой била кровь, брызги ее, остывая, черноватыми шариками закатывались в снег, похожие на переспелую бруснику в сахарной пудре. Глядя на них, я пытался и не мог представить красный туман над утренней низиной у далекого сибирского бора — что-то разжалось в душе, прошло, и, как всегда, осталось лишь чувство утраты. Отчетливо оно скажется позже, вблизи немецкого города Дрездена, где у одной из лесных дорог поставлен памятник последнему местному волку.

Он серым был. И камень сер… Но каменному бегать тяжко, И он под деревом присел И стал похожим на дворняжку. А я гляжу и не могу Забыть редеющие колки, Где в час заката на снегу Проснулись вдруг живые волки, Где лось, как темная струя, Взметнулся, шорохами стронут, Где не для хилого зверья Берег я лучшие патроны. И горше не было потерь, Когда, осилив сталь капкана, Ушел, зализывая рану, Седой неусмиренный зверь… Но в одомашненном лесу, Где трогают его руками, Мне хочется, чтоб он блеснул Слепяще грозными клыками И, стаду отрезая путь, Пропал в лесной дремучей дымке… Чтоб нам еще когда-нибудь Сойтись в последнем поединке.

Нет, даже последнего волка нельзя убить дважды, хотя нам этого хочется порой.