- Анатолий Матвеевич, что же делать?

Как преподаватель математики, он восторженно отзывался о Саше Короткове, в то же время заметно побаивался этого паренька: неуемен, ломает программу, лезет через голову учителя в математические дебри, всегда жди, что огорошит неожиданным вопросом, - стихия, попробуй-ка с ней справиться. К остальным ученикам Евгений Иванович относился мягко, внимательно и в то же время беспристрастно.

Его пригласили на комсомольское собрание, а на таких собраниях он, человек беспартийный, замкнутый, всегда чувствовал себя не в своей тарелке. Сейчас сидит у окна, склонил крупное лицо, разглядывает на коленях тяжелые руки, слушает выступление Саши Короткова.

А Саша - голова в колючих вихрах, под короткими ресницами гневливая просинь глаз - продолжает прерванную моим приходом запальчивую речь.

- Так вот, говорим высокие слова о гордом и всесильном человеке, запускающем спутники и всякое другое. Гордый, всесильный и вдруг - господи, помилуй рабу божию! Добровольно считать себя рабой и носить в кармане комсомольский билет! Притворялась: мол, ваша, пока случайно не открыли - нутро-то чужое. А когда открыли - обида, злоба, все мы подлецы, она святая. Комсомол и святошество в одном лице! Или Тося Лубкова должна наотрез отказаться от своих взглядов, или мы должны ей прямо сказать: тебе не место в комсомоле!

Саша сел.

Раздался бархатно-стелющийся голос Нины Голышевой, соседки Тоси по парте:

- Но ведь шко-олу же бросает!

- Что ты хочешь этим сказать? - Саша повернулся к ней.

- Просто жаль человека. После десяти лет учебы останется без аттестата.

Поднялся Костя Перегонов.