— Что же ты кипяток глотаешь? За едой перестанешь чувствовать всякий вкус!
— Э! Где вкус, товарищ капитан, какой вкус? Что ни кушаешь, как газета! После войны я вам сварю плов — эт-то вкус!
— Сам сваришь? Бабье дело.
— Нет. У нас так, товарищ капитан: умеешь готовить — мужчина, не умеешь — баба. Если не нужен, еще на часик уйду?
— Куда?
— Стихи послушать.
— Спятил? Какие тут стихи?
— Не знаю.
— Зачем они тебе?
— Интерес.
— Полный разврат, — поморщился капитан. — Пришли мне Асю!
— Есть прислать Асю!
И Марасул вырвался из палатки, пока в настроении комбата не наступило перемен. Под отлетевший полог плавни закинули охапку лягушачьих голосов: вечер уже бурлил ими.
3
— Я боюсь тебя, — признался Зотов, потому что нельзя же было снова сидеть молча.
— Смеешься? — спросила Ася. — Фрицев не боится, а меня боится.
Объяснять, что это непохожие, совсем разные страхи, было бессмысленно, настолько они разные и непохожие.
— Прямо как до войны, — сказала Ася с той же привычной для нее хмурью в голосе, хотя подошло бы и улыбнуться.
Война, конечно, невеселое дело, но и в самые сложные минуты люди находили хоть миг для шутки. Однако не Ася. Он уже слышал, что, натыкаясь на весельчака, забавлявшего кучку солдат, Ася тут же отходила. А некуда было отойти — отключалась на месте, и солдаты, бывало, на всю катушку запускали при ней что угодно. «Какие разные мы с ней!» — понуро думал Зотов, все время улыбаясь, будто бы за себя и за нее. Спросил неловко: почему это ей показалось, что ведет он себя прямо как до войны?
— Хорошие ребята всегда боялись девушек, — ответила она, зевая нарочито.
— А плохие? — спросил Зотов, не зная, как это у него вырвалось. — Они как?