Подошел к Игорю, задул пламя, а папиросу бережно вложил обратно в портсигар.

— Лично я отдаю предпочтение сорту «Смерть фашистам!»

Знакомый сорт: так в солдатском обиходе именовался табак со странным названием — филичевый; по едучести и зловонию перешибал любой самосад.

— Приходилось встречаться, — сказал я. — На фронте нас снабжали им вперемешку с махоркой.

— О, да у нас новенький! — старик повернулся к моей кровати. — Как зовут-величают?

Я назвался.

— Будем знакомы: Пятковский, Александр Павлович.

И наклонился к моему лицу так близко, что я увидел кустики снежно-белых волос, торчавших из носа.

— Откройте рот! — потребовал он неожиданно.

— Зачем?

— Ты дубина, — сообщил из-за спины Игорь. — Сан-Палыч — наш зубной доктор.

Мне стал даже приятен неподдельный интерес, с каким доктор анализировал состояние моих зубов, но я не нашел в себе достаточного энтузиазма, чтобы разделить восторг, когда он закричал:

— Деточка, здесь же целых три пожарных зуба! Кариес в самой нахальной форме!

И — без перехода:

— Как ваша светлость относится к кошкам?

Я пожал плечами, недоумевая, чего ради старик вспомнил об этих вкрадчивых соглядательницах человеческого бытия.

— Все понятно, — определил Пятковский. — Они вам безразличны.

И так же стремительно, как появился, покинул палату. Я окликнул Игоря:

— Чего это он про кошек?

— Не торопись, узнаешь.

Голос соседа вибрировал в регистре самых ехидных частот. По палате пропорхнул смешок. Я приготовился достойно встретить неизвестную каверзу. Однако воображение не могло даже отдаленно нарисовать ее возможные очертания и габариты.

Минут через десять в палату вкатился махонький столик со стеклянной столешницей, сплошь заставленной скляночками и баночками; среди них высился фарфоровый стакан с торчащими из него железяками — они неприятно поблескивали. Вслед за столиком вышагивала, похрустывая халатом, очень юная девушка, с очень серьезным лицом.