В это время в кабинет и вошел Норкин.

— Разрешите войти, товарищ контр-адмирал? — спросил он.

Голованов вскинул на него глаза и ответил, усмехнувшись:

— Входи, пропавшая грамота.

Сказал адмирал три слова, но сказал просто, душевно, и Норкину почудилось, что он попал домой и перед ним не строгий начальник, а родной отец, соскучившийся о сыне. И готовая фраза: «Прибыл в ваше распоряжение» — выученная за годы службы фраза, которую он слышал и сам произносил сотни раз, — вылетела из головы.

— Приехал, — сказал Норкин и как-то по-детски радостно и открыто посмотрел сначала на Голованова, а потом на Ясенева.

Адмирал встал, вышел из-за стола, остановился около Михаила и протянул ему руку

— Ну, здравствуй, раз приехал. Где пропадал? Поезд давно пришел.

— В пэрукарню забежал. Зарос немного за дорогу» — ответил Михаил, радостно улыбаясь,

— Слышишь, комиссар? — Голованов повернулся К Ясеневу, словно призывая его в свидетели. — Он уже одно украинское слово выучил!

Ясенев не отрываясь смотрел на Норкина, прощупывал глазами каждую морщинку на его лице, отметил и аккуратно подогнанный китель и щегольскую фуражку с чересчур острыми и широкими краями. Последнее немного не соответствовало установленной форме, но Ясенев этому даже обрадовался: следит за своей внешностью, франтит — значит, настроение прекрасное, значит, оправился после минной войны. Ишь, глаза так и брызжут смешинками!

— А с комиссаром почему не здороваешься? Забыл или обиду имеешь? — добродушно подзуживает Голованов и легонько толкает Норкина в плечо. — Да вы обнимитесь, обнимитесь! Сегодня я разрешаю, а потом — не обессудьте! Прошли первые минуты встречи, и вот уже Норкин сидит около стола и сухо рассказывает о себе:

— Прибыл в Москву и недели две просидел в экипаже. Потом вызвали в управление кадров, дали путевку на курорт. Два месяца там отсыпался, отъедался — и снова в экипаж. Думал, что заплесневею там, хотел скандалить, да приказ получил. И сразу сюда.