- Чем?

- Воруете. Спекулируете.

Брюхатый долго, скорбно, но в то же время как-то мудро молчал, глядя в пол. Потом поднял голову.

- Эх, Вера Сергеевна, Вера Сергеевна: Посадить хотите?

- Хочу посадить.

- А я уж сидел! - почему-то весело сказал Брюхатый. - Сидел. Четыре года и восемь месяцев.

- Ну, еще разок посидите.

- А хотите, расскажу, как это было?.. Нет, я не про подробности дела, а про: судьбу, так сказать, человеческую. Случай-то у нас, если можно так выразиться, аналогичный: жена посадила. Не то что прямо пошла и заявила, а: когда надо было: как бы это вам: В общем, когда надо было сказать "нет", она сказала "да", - Брюхатый обрел отеческий, снисходительный, ласковый даже тон в голосе. Смотрел на Веру Сергеевну, как на дочь. - А прожили мы с ней - ни много, ни мало - четырнадцать годков. И когда я уходил, я ей внима-ательно посмотрел в глаза, внимательно, внимательно. И говорю: "Прощай, Клава. Не скучай, - говорю, - тут без меня: Даст бог, увидимся когда-нибудь, ну а если уж не приведет бог, то, - говорю, - не поминай лихом. У меня, - говорю, - зла на тебя нету, прости и ты меня, если был когда виноватый перед тобой, невнимательный там, сгрубил когда. Я, - говорю, - старался всегда сделать для тебя что-нибудь полезное, ну, может, не всегда умел". Так я ей сказал. Она, значит, в слезы: А у меня вот тут вот закаменело - смотрю на нее: Ну, в общем, отсидел я свои годки - не досидел даже, вел себя примерно - вышел. Вышел - и к своей Клаве. "Здравствуй, - говорю, - Клава! Вот - дал бог, свиделись". И так это улыбаюсь - изображаю радость. Она, значит, тоже обрадовалась, опять в слезы: И - было на шею мне. Я говорю: "Стоп, Клавдия Михайловна: семафор закрыт. Проезда нету. Извините, - говорю, - Клавдия Михайловна, дальше нам не по пути: разъезд". Она - туда-сюда - мол, я иначе не могла: Все! - Брюхатый это "все" сказал очень жестко. И прямо посмотрел на Веру Сергеевну. - Все, милая!

- К чему это вы? - спросила Вера Сергеевна.