«Миронов еще, может», — подумал Куров и опять, покачиваясь, как на пружинах, пошел в угол к Мироновой койке. Ровное, одетое как бревно одеяло не оставляло также никакого сомнения. Куров ткнул его ножной, и оно провалилось до матраца.

«Воины бабьи, тьфу!» — сплюнул Куров и, круто повернув, быстро запружинил во второй взвод.

Во втором взводе были первогодники, первое лето проводящие в Аракчеевке. И когда Куров, пересчитав, нашел всех налицо, досада против одновзводников Баскакова и Миронова еще более усилилась. Подбирая самые крепкие слова для них, он пошел вниз — в третий взвод новобранцев-переменников, призванных на трехмесячный лагерный сбор. Весь молодняк спал дома. Куров открыл форточку и вышел наружу к дневальному.

Теплый глубокий вечер утопил в серых сумерках и казарму, и огромный плац, обсаженный кленами, и флигеля, и березовую рощу, сейчас таинственно присмиревшую. Дежурный Куров косорото зевнул, поправил клинок и присел к Липатову.

2

Аракчеевка — военный городок. Десять лет стоят в ней красноармейские части, а до сих пор никто не удосужился переименовать ее. Все здесь напоминает о прошлом: и деревня Костова, даже Новоселицы, даже роща на десятках га, не говоря уже об огромном манеже с алтарем в одной стене, о каменной гауптвахте с сырыми, подземными одиночными карцерами, об офицерских флигелях с каретниками и садами, об огромных казармах в аракчеевской — желтой сукровицы — краске.

Давно это было. Ни один живой свидетель не выжил, и все-таки помнят костовские и новоселицкие старики, спешат новому человеку рассказать, что они не здешние, а вывезенные Аракчеевым из разных деревень псковских и лужских краев.

— В те поры, — рассказывает старейший костовский дед, — много народу было посогнано графом сюда. Строили Аракчеевку (тогда она называлась Кадетский корпус), Медведь, Муравьи, Селищи и много еще таких же военных городов.