Ефрейтор сглотнул, прижался спиной к дверям, он понимал, что превысь он какой-то допустимый в его положении уровень хамства — и его действительно в дверь вколотят. А вот Егор не понимал, — что же такое случилось? Почему этот ефрейтор перед ним не трепещет? Не восторгается? Не предлагает закурить? Не чтит?

— А по соплям? — сказал ефрейтору Егор.

— Под трибунал пойдешь.

— Да там же ничего нет, во дворце! Что ты охраняешь, ублюдок?

— Под трибунал пойдешь, — повторил ефрейтор, в голосе его уже вызревал визг. Сейчас он выстрелит. Не в Егора — в воздух. Прибежит начальник караула. Мы, конечно, уедем. Но не хотелось. Нам было обидно.

Мы, конечно, были герои. Мы даже понимали что-то, хотя у героев с пониманием туго, — чувствовали, что у такого вот ефрейтора мы, кроме злобы, других чувств не вызываем, что этого кота войны, такого гладкого от сала, сливок, девок, подкармливают и дрессируют на нас, как на мышей, а мы стоим под подозрением, под приказом об усилении дисциплины в армии вплоть до расстрела. Мы уже были лишними на войне. Какая там разведка? Зачем? Рвущийся к победному майскому дню фронт с маршалами, генералами, героями уже накрывала волна тылов — специалистов, экономистов, искусствоведов, прокуроров, комендантов и конвойных рот.

Егор психанул вдруг:

— Пустоту охраняешь, сука! А если я вот этой мраморной Диане да по титькам?

— Валяй, — ефрейтор осмелел снова, заблестел рожей. — Я двери охраняю во дворец. А статуи хоть разнеси. Мне они тьфу. Вы их катком. Во захрустят.

У бронетранспортера перед радиатором каток, чтобы можно было столкнуть и смять что-то, мешающее на пути.

Егор пистолет выхватил из-за пазухи.

— Нас сюда посылали, чтобы мы тут ни-ни, не зашибли, не повредили. Искусство! Не дай бог! А ты, гниль. Дерьмо собачье. — Егор навел пистолет на мраморную деву. — Я ее, курву Афродиту. Я, значит, воюю, а эти суки по кусточкам — и медаль.