Мы распахнули дверь — картины стояли плотно, как книги в шкафу, громадные, выше вытянутой руки.

Поскольку у каждого из нас после прицеливания в Афродиту что-то сгорело и в сердце и в голове, то при виде этих картин наши руки и все прочее: брови, губы, уши дернулись в противоречащем случаю направлении — мы жалко кривились, улыбались и даже стеснялись, как будто нас пригласили к столу, а мы не умыты.

— Тут же все… Миллионы… — бормотал Егор. — Это же лопни мои глаза. Это же… Зачем, спрашивается, дураку хрустальный рубль? — Последнюю поговорку Егор позволял себе только в минуты крайней растерянности.

Мы трогали холсты руками. Гладили лакированные поверхности, для чего протискивали руки между картин. Мы отчетливо, как стук часов, слышали усталое дыхание судьбы, чувствовали зыбкость и непрочность разума…

Такое солнце. Такой день. Такие стружки, пахнущие сосной!

Мы выдвинули один из шедевров осторожно, покачав его и убедившись, что ничто его не удерживает, не скребет. Картина полыхнула пурпуром, голубым шелком и женским телом. Глаза, затененные ресницами, глядели на нас с пониманием и тоской. Дева, похожая на ту, мраморную, была живой, дождавшейся Пигмалиона.

— А ты, сучонок, стой там, стой! — крикнул Егор. — Стереги пустой дворец. А я вот возьму сейчас закурю и спичку нечаянно уроню в стружки, — Егор вытащил спички.

— Перестань, Егор, — угрюмо предостерег его Писатель Пе. — И без твоих шуток страшно.

— Чего — перестань-то, чего — перестань? Я сейчас могу опозорить всю нашу армию. В другой день я хоть что делай — дурак, скажут. Ну, под суд отдадут. А сейчас… Никто ничего не скажет…

— Заткнись, — сказал я и шевельнул автомат.

— А-а… — протянул он скучно. — Ты, сука, можешь. — Заметив, как все подобрались, приготовились на него прыгать, Егор спрятал спички в карман. — Эх, вы, шпана. Я же теоретически. Распирает меня. Вы же не понимаете, что такой случай не каждому выпадает, что сейчас здесь присутствует дядя Бог.